Будущее за теми странами, которые сумеют соединить в себе достоинства традиционных государств и коммерческих корпораций

Навстречу друг другу идут две большие волны: волна международных слияний и поглощений и волна национального протекционизма. Прошлым летом, когда американская компания PepciCo затеяла наезд на французскую Danone (молочные продукты), премьер-министр Франции Доминик де Вильпен возмущенно заявил, что родина этого не допустит. Считается, что по этому поводу впервые были произнесены слова «экономический патриотизм». После чего сразу были названы одиннадцать сфер народного хозяйства Франции, где участие иностранцев нежелательно. При этом Вильпен прибег к многозначительной и угрожающей риторике: «Экономический патриотизм — это всеобщая мобилизация». Звучит по-военному. А его же фраза «Выстраивайте структуру своих компаний так, чтобы они могли успешно отражать нападения!» напоминает предпраздничные призывы ЦК КПСС.

Французский премьер в этой риторике не одинок. Немецкий социал-демократ Франц Мюнтеферинг (бывший председатель СДПГ, а ныне — вице-канцлер) вызвал целую бурю, назвав американские частные акционерные и хедж-фонды стервятниками. После пошла целая полоса конфликтов по поводу предлагавшихся международных корпоративных слияний, почти неизменно именовавшихся враждебными предложениями.

Самый большой шум вызвало предложение компании Mittal Steel (офис в Лондоне) о слиянии с Аrcеlor (Париж—Люксембург). В результате мог бы возникнуть глобальный сталелитейный гигант с производством 110–120 млн тонн стали (10% рынка) всех разновидностей и качества.

Протекционизм действительно опасен для мировой экономики. Он грозит серьезным и долговременным экономическим застоем и спадом

Немецкий энергетический концерн E.ON захотел поглотить испанскую энергокомпанию Endesa. Мадрид этого не допустил. И теперь при содействии Испанского государства происходит слияние Endesa и Gas Natural со штаб-квартирой в Барселоне.

Похожая история произошла, когда итальянская энергетическая компания Enel покусилась на франко-бельгийскую Suez. Этого не позволил Париж, организовавший слияние Gaz de France и Suez. Компания Gaz de France была даже срочно приватизирована, хотя у государства там остались 36%, гарантирующие эффективный контроль, что позволит блокировать предложение итальянской фирмы Enel.

В Германии компания Porsche недавно объявила, что готова приобрести 20% акций концерна Volkswagen, чтобы воспрепятствовать предложениям англо-американских инвесторов. Никакого экономического смысла такое сопротивление не имеет. До этого в Германии разразился крупный скандал вокруг поглощения компании Mannesmann (коммуникации) английской фирмой Vodafone. В 2000 году был принял закон, позволявший не допустить слияние. Тем не менее оно произошло, и руководство Mannesmann оказалось под судом по обвинению в untreue, что на юридическом языке означает злоупотребление доверием, а на обыденном — измену.

Великобритания более либеральна. И государство, и гражданское общество. То ли в силу особой бизнес-культуры, исторически тесно связанной с идеалом свободного предпринимательства. То ли потому, что ей больше нечем покрывать свой торговый дефицит. То ли потому, что в мире много желающих приобрести дорогие, но потерявшие энергию и эффективность английские бренды (вроде Rolls-Roys). Но и Британии не чужды патриотические спазмы. Когда было объявлено, что «Газпром» хочет приобрести компанию Centrica, в правительственных кругах дали понять, что не допустят этого. Дескать, «Газпром» государственная компания, а Centrica снабжает газом 13 млн домохозяйств. Все напуганы (или делают вид, что напуганы) российско-украинским спором по поставкам и транзиту газа.

Не вызывает большого энтузиазма и заявка испанской строительно-инфраструктурной компании Ferrovial на британские аэропорты (BAA). Аэропорты — транспортная инфраструктура, как правило, принадлежащая государству. Хотя в Англии они приватизированы, однако все равно являются достоянием нации. Зато пока продаются морские порты. Один из старейших операторов морских перевозок компания P&O недавно была продана стремительно растущему владельцу портов и судов Dubai Ports World (ОАЭ).

Сложные игры идут вокруг Лондонской фондовой биржи (London Stock Exchange, LSE). Технически это — производственная структура, частное предприятие. И вот оказалось, что на него есть несколько претендентов. Вначале заявку собиралась подать немецкая биржа (Deutsche Boerse), потом появился малоизвестный, но уважаемый в узких кругах австралийский банк Macquarie. Затем прошел слух, что покупателем может стать не кто иной, как американская биржа Nasdaq. Самым реальным претендентом казался биржевой оператор Euronext, возникший совсем недавно в результате слияния бирж Парижа, Амстердама и Брюсселя. Он ведет переговоры о слиянии с Deutsche Boerse. Штаб-квартира Euronext находится в Нидерландах (для оптимизации налогообложения), официальным языком является английский, а офис его директора расположен в Париже. Европейцы и британцы уже почти ударили по рукам, но вдруг 12 апреля мир узнал, что 15% акций LSE приобрел биржевой оператор Nasdaq, ставший самым крупным совладельцем биржи (Nasdaq приобрела уже четверть акций LSE. — «Эксперт»). Либерализм либерализмом, а лучше превратить Сити в космополитическую структуру, чем полностью перейти в руки «интриганов с континента».

Экономическая ксенофобия

Еженедельник The Business выносит возникшей тенденции бескомпромиссный приговор: это, мол, национализм, анахроничный меркантилизм и протекционизм. И мрачно добавляет: «Все это обратная национализация исподтишка и ксенофобская экономическая политика… и это не преходящая мода, а единственный ответ экономически безграмотного и провинциального политического истеблишмента на провал евроконституции в прошлом году». Недавние запреты международных слияний (их было гораздо больше, мы привели лишь отдельные примеры), дескать, могут опять превратить Европу в зону конкурирующих наций. Еврокомиссия еще будет решать, стоит ли действовать на врагов свободы через суды, дабы принудить их к либерализму, но есть опасения, что Брюссель не проявит достаточной решимости, чтобы отменить блокирования. Директивы ЕС по поглощениям готовились с 1989 года, но приняты только сейчас и совершенно стерилизованы в ходе их эпически долгой подготовки, считают либеральные критики. Бывший итальянский министр промышленности Джулио Тремолини угрожал: «Если Еврокомиссия ничего не сделает, то она должна закрыться как не выполняющая свои обязанности».

Протекционизм действительно опасен для мировой экономики. Он грозит серьезным и долговременным экономическим застоем и спадом. Прогностические расчеты либералов и ссылки на исторический опыт выглядят внушительно. Никто не возьмется сейчас утверждать, что иностранные инвестиции в принципе вредны, или что автаркия способна обеспечить общий долгосрочный экономический рост.

Но серьезные оговорки возможны. Во-первых, не является ли регулярная корректировка неизбежным сопутствующим элементом самой свободной торговли? Если так, то цикличности не избежать. И не следует впадать в панику по поводу замедления тенденции и даже признаков попятного движения — они не означают конца глобализации.

Во-вторых, не совсем ясно, какая тенденция сейчас сильнее: к протекционизму или либерализации мировой экономики? Слышны угрозы, что мир движется в том же направлении, что и накануне Первой мировой войны или во время Великой депрессии (1929–1933). Это сильно преувеличено. В конце концов повсеместного повышения торговых тарифов не замечено. В странах Севера упорно держатся субсидии сельскому хозяйству. Это пережиток, хотя они не так уж безосновательны, как изображают их противники. Не проводятся в жизнь решения о либерализации в сфере услуг (раунд Доха в рамках ВТО и директива Болкестайна в ЕС). Но это, скорее, задержка прогресса, нежели откат назад. Не следует забывать, что мы имеем дело с историческим переломом. Речь идет о распространении философии фритредерства на новые сферы, где социология отношений между участниками намного сложнее, чем в чистой купле-продаже «вещественных» товаров. Прежде всего это касается сферы общественных услуг, чья социальная сущность не вполне совместима с законами рынка. Конечно, тут приходится идти по непроторенной дороге и преодолевать значительное трение.

Философия фритредерства распространяется на новые сферы, где отношения между участниками намного сложнее, чем в чистой купле-продаже

Сказанное еще больше относится к слияниям и поглощениям. Бросается в глаза, что недавние блокирования и взрыв патриотической риторики касались слияний в инфраструктурных производствах и услугах. Эти сферы недавно повсюду были в национальной собственности, а теперь если и приватизированы, то сильно регулируются из-за их особой социальной и, если угодно, национальной важности. Однако если мы так не хотим, чтобы нашими фондами владели иностранцы, то, собственно, почему? Это невыгодно? Опасно? Унизительно? Что еще? Тот, кто над этим задумается, сразу попадает в состояние некоторой растерянности.

Переход местных фондов в руки иностранных владельцев может оказаться как невыгодным, так и выгодным для работников, клиентов, партнеров, местной экономики в целом. Доктринальный подход тут неуместен, и с этим как будто бы никто не спорит.

Соображения стратегической безопасности кажутся абсурдными. Они анахроничны, во-первых. И, во-вторых, всегда были надуманы. Чего следует опасаться? Если собственник наших родных электростанции или аэропорта, водопровода или банка находится за границей, то чем это грозит? Даже самое страшное — война, и то ложная угроза. В таких случаях на иностранную собственность налагается секвестр, и дело с концом. А диверсии в американских портах не станут легче для террористов, если шестью из них будет владеть богатый шейх из Дубаи. Американские морские перевозки уже давно принадлежат иностранцам.

Возможно, каждая страна должна иметь некоторый минимальный уровень независимого обеспечения (скажем, картофелем, дровами, водкой), но даже это касается самого производства и складских запасов. Титул собственности тут совершенно ни при чем. Почти вся экономика Бельгии принадлежит иностранцам. В Новой Зеландии продается все и почти все уже продано.

Когда американский Конгресс блокировал продажу нескольких американских портов компании Dubai Ports World, мотивировав это соображениями безопасности, ничего кроме насмешек в деловой прессе решение не вызвало. А в статье влиятельного делового журнала Barron’s даже было отмечено, что американским портам, если что и угрожает, так это полное загнивание из-за отсутствия американского экспорта, а не арабский владелец — кстати, самый верный союзник США на Ближнем Востоке.

Менее бессмысленны ссылки на национальный престиж. Лондонский Сити (или «квадратная миля», как ее почти любовно называют туземцы), завод Фольксваген, или виноградники в Шампани — национальные иконы, часть национальной идентичности, и их переход (как и всех других брендов) в руки иностранцев воспринимается как ущерб национальному достоинству. Это можно понять. Ничего красивого в утрате фамильных ценностей нет. Но если взглянуть на вещи рационально, то ничего плохого тоже нет. Более того, иностранные деньги нередко спасают умирающий бренд. Например, так произошло с английским производителем автомобиля Jaguar. Где бы он теперь был, если бы его не купил Ford? То же можно сказать и об архитектурных сокровищах Петербурга, Праги или Венеции. Все они выставлены на продажу. Их покупатели рассчитывают получать доходы от туризма.

Есть и еще одно опасение, что признает авторитетный комментатор Джон Кэй (Financial Times): «Самые способные сотрудники в организациях тяготеют к центральному офису. Через него осуществляется и политическое влияние на бизнес. Конечно, современный бизнес многонационален, но тем не менее все международные компании имеют национальное лицо». Важное наблюдение, но этого мало, чтобы перекрыть положительные эффекты междунаро


Похожие записи:
  1. Стартовал третий тур Конкурса инноваций, организованного журналом «Эксперт Украина». Второй тур показал, что, вопреки мифам, национальный бизнес готов использовать отечественные разработки. Процесс тормозит кадровый дефицит технологических менеджеров и маркетологов
  2. Человек-антивирус Евгений Касперский рассказал, как его увлечение превратилось в компанию с капитализацией в несколько миллиардов долларов
  3. Украинский бизнес предъявляет большой спрос на отечественные инновационные разработки.
  4. Проживающие в Германии иностранцы перечисляют в немецкий бюджет больше денег, чем получают через систему социальных трансферов. Выгоды немецкой экономики от мигрантов могли быть еще больше, если бы жесткое трудовое законодательство не закрывало дорогу высококвалифицированным специалистам
  5. Европейский рынок одежды стагнирует. Растет лишь один сегмент — «быстрая мода». Европейцам он дает возможность быстро обновлять гардероб, а текстильную промышленность спасает от конкуренции с Китаем
  6. Между глобальными подрывными инновациями и инновациями поддерживающими есть промежуточный класс — локальные подрывные. На них нашему бизнесу стоит обратить особое внимание
  7. CeBIT показал, что цифровой стиль жизни становится тотальным, всеобъемлющим и, что особенно важно, — доступным. Теперь цифровые устройства настигнут вас всюду